Анатолий Марчевский

«В цирке не работают — в нём живут»

Анатолий Марчевский — человек-легенда, прошедший путь от шахтёрского подростка до всемирно известного рыжего клоуна Марчелино и мудрого педагога. Его сила — в уникальном сочетании блистательного артистизма, глубокой интеллигентности и твёрдой гражданской позиции, направленной на помощь людям и сохранение цирка как высокого искусства. Это человек, который, смеясь, всегда думает о самом серьёзном: о душе зрителя, о будущем страны и о воспитании новых поколений.

Анатолий Павлович, ваш сценический образ — рыжий клоун Марчелино — один из самых узнаваемых в стране. Как он рождался? Это результат долгих поисков или некий мгновенный, интуитивный образ, который вы просто почувствовали?

Образ рождался долго, лет десять-пятнадцать. Я изначально был против классического рыжего, считал его архаикой. Мы уходили от буффонады, красного носа, парика — это была эпоха интеллектуальной клоунады. Имя Марчелино произвольно произошло от фамилии, по аналогии с Арлекино. Позже, увидев афиши в Париже, где все клоуны были рыжими, я задумался: а что, если сделать рыжего не гротескным и тем, над кем издеваются, а доброй, красивой игрушкой, к которой тянется ребёнок? Так появился мой рыжий — символ цирка, который дети рисуют инстинктивно. Маска и грим подбирались индивидуально, чтобы отражать характер.

Вы владеете множеством жанров: акробатика, жонглирование, эквилибристика. Какой жанр вы считаете для клоуна самым выразительным и почему? Тот, который всегда «достучится» до зрителя?

Любой жанр выразителен, если в него заложена мысль. Для клоуна главное — драматургия репризы. Но, как правило, самыми сильными становятся финалы в том жанре, которым артист владеет лучше всего: если ты жонглёр — финал жонглёрский, если эквилибрист — эквилибристика. Для клоуна всегда важна первая и последняя реприза: чтобы взять зрителя и красиво поставить точку.

В 1980 году вы сыграли главную роль в фильме «Клоун». Какой опыт перенесения циркового искусства на киноэкран оказался для вас самым ценным? Что сложнее — вызвать искренний смех у живого зрителя в манеже или у кинокамеры?

У камеры искренний смех не вызовешь, она молчит. Это совсем другая специфика. В цирке зритель — твой партнёр: видишь его реакцию и можешь мгновенно что-то поменять. В кино же всё механично: могут потом подложить смех. Самым ценным опытом стало понимание этих различий. На съёмках «Клоуна» я предложил, чтобы все цирковые репризы снимали в реальном цирке, на живом зрителе, иначе бы не получилось правды. Благодаря поддержке режиссёра Натальи Медюк и мудрости актёров вроде Валентина Никулина, Риммы Быковой и Наталье Варлей, которые помогали мне, неигровому артисту, всё получилось.

Вы были организатором Всемирных фестивалей клоунов в Екатеринбурге. Как, на ваш взгляд, изменился за эти годы язык клоунады? Появились ли новые, глобальные тенденции, или ее основы, как и цирк в целом, незыблемы?

Основа незыблема. Смешно или грустно, больно или нет — эти понятия универсальны для всех людей, в какой бы стране они ни жили. Язык клоунады меняется в подаче, в том, насколько реприза соответствует сегодняшнему дню, социальному контексту. Если она построена не на сиюминутной бытовухе, а на вечных ценностях или характере, который контрастирует с современностью, но при этом понятен, — она будет работать. Клоуны все разные, но «сердце у всех одно».

Вы более 20 лет были директором Екатеринбургского цирка, а сейчас руководите цирковым факультетом в МосИТИ. Что сложнее: управлять коллективом артистов или учить будущих звезд манежа?

Это две разные вещи. Цирк — это большое хозяйство, а преподавание — чистое творчество. Но для меня, как директора, главным всегда был артист, потому что на него идёт зритель. Задача — создать условия, атмосферу уважения и поддержки, тогда артист выкладывается на все двести процентов. В обучении важно раскрыть индивидуальность студента. В обоих случаях сложность и ответственность высоки, но в разном ключе.

На ваших глазах и при вашем непосредственном участии российский цирк прошел путь от советской системы до современности. Какая самая большая потеря и самая значимая победа у циркового искусства за эти годы?

Побед после советского периода я, честно, не вижу. А потери огромны. Главная потеря — это утрата понимания цирка как важнейшей части культуры и воспитания, а не только шоу-бизнеса. Раньше цирк был нужен государству, он выполнял и дипломатическую миссию, показывая миру наш уровень культуры. Сегодня мы потеряли доступность: билеты стали очень дорогими, и цирк перестал быть искусством для всех, местом, где семья проводит время вместе. Это уникальное качество цирка — объединять поколения — размывается.

Специализация, которую вы курируете, — «Клоунада». Чему, помимо чисто технических навыков, вы стараетесь научить своих студентов? Есть ли некий главный, «нетающий» секрет в профессии клоуна?

Главное — любить зрителя и любить манеж. В цирке не работают — в нём живут. Выходя на манеж, ты должен знать, что хочешь сказать, какую мысль донести, какую эмоцию вызвать и почему. Нельзя просто кривляться. Нужно вести за собой зрителя, быть интересным и понятным. А для этого необходимо быть образованным, воспитанным, иметь сформированное мировоззрение и понимание социальных проблем. Это основа.

Вы много делаете для детского творчества, проводите фестиваль «Цирк нашего детства». Почему для вас это важно? Часто ли вы находите в таких студиях будущих профессионалов?

Это важно, потому что это наше будущее и потому что советская система дала мне, пацану из шахтёрского городка, шанс через бесплатные кружки попасть в большое искусство. Сегодня не у всех есть такие возможности. В таких студиях мы, конечно, находим таланты, но главное даже не это. Главное — дать ребёнку шанс попробовать, увлечься, возможно, найти себя. Это нравственная прививка, вложение в воспитание.

Ваш путь в цирк был непростым: работа в шахте в 14 лет, увлечение радиотехникой. Что стало той самой точкой невозврата, когда вы поняли, что цирк — это не просто увлечение, а судьба?

Момент осознания случился на гастролях. Клоун не смог приехать из-за метели, и мне, акробату, предложили выйти вместо него в клоунском номере. Я вышел в самодельном костюме. На первом представлении я ничего не видел и не слышал от волнения. На втором — что-то начал ощущать. А на третьем я впервые услышал смех зала в ответ на свои действия. Это ощущение, что ты передал энергию и получил ответ, — вот тогда я «подсел» и понял, что хочу учиться на клоуна. Это был кайф, от которого уже невозможно было отказаться.

Цирк — это искусство мгновения, живой реакции зала. А как вы отдыхаете? Что для Анатолия Марчевского является противоположностью этому вечному празднику и суете?

Отдыхаю я молча. Для меня отдых — это тепло, песок, море и тишина. Никаких тусовок, дискотек. Просто возможность ни о чём не думать. Но больше четырёх-пяти дней такой отдых не длится — тянет обратно, к делу.

Вы успешно совмещаете две, казалось бы, очень разные сферы: искусство клоунады и серьезную общественно-политическую деятельность. Помогает ли вам образ мыслей артиста в законотворчестве и, наоборот, не мешает ли «административный» ресурс творчеству?

Административный ресурс только помогал — он давал возможность реально помогать людям. Я был в комитете по социальной политике и курировал вопросы культуры. Зная изнутри труд артистов и нужды учреждений, я мог эффективно решать их проблемы: помочь с ремонтом, инструментами, финансированием детских творческих конкурсов. В любом деле, будь то политика или клоунада, должен быть профессионал, осознающий свою ответственность за судьбы людей. Образ мыслей артиста здесь только помогает понимать людей.

Ваш сын, Руслан, пошел по вашим стопам. Это был его осознанный выбор или пример отца сыграл решающую роль? Вы строгий наставник в профессиональных вопросах для своих детей?

Если ребёнок с рождения вращается в определённой среде, это накладывает отпечаток. Но дело не в строгости, а в понимании. Нельзя заставлять идти по стопам, если у ребёнка нет к этому способностей или желания. Нужно понять, что дала природа, в чём он может максимально раскрыться. Наследственность не всегда побеждает. Я не был строгим наставником в смысле давления. Главное — помочь найти свой путь, а не скопировать чужой, даже отцовский.

За вашими плечами – огромное количество наград, в том числе международных. А есть ли у вас невоплощенная мечта, профессиональный вызов, который до сих пор манит и не дает покоя?

Я никогда не ставил целью получить награды, они приходили сами как следствие работы. Что касается профессиональных вызовов… Ну, например, тройное сальто с места. Но не я один его не сделал, да и нужно ли оно? По большому счёту, я получил в профессии всё, чего хотел. Я не чувствую себя чем-то обделённым или обиженным. Счастье, на мой взгляд, в том, чтобы делать больше, чем можешь, и хотеть меньше, чем заслуживаешь.

Современный мир предлагает детям и взрослым огромное количество цифровых развлечений. Как в этой борьбе за внимание цирку оставаться живым, актуальным и нужным искусством?

Я думаю, мы ещё до конца не осознаём масштаб проблемы. Цифровизация, на мой взгляд, ведёт к роботизации человека, душа становится черствей и холодней из-за отсутствия живого общения. Цирк, как сказал Леонов, нужен людям, как зелёная ветка за окном. Он объединяет семью, даёт общие эмоции, живые и настоящие. Если относиться к цирку как к государственному делу, инструменту воспитания и объединения людей, а не только как к шоу-бизнесу ради прибыли, — у него есть будущее. В этом его уникальность и сила.

Если бы у вас была возможность вернуться в прошлое и дать один совет себе шестнадцатилетнему, только что пришедшему в «Цирк на сцене», что бы вы сказали?

Думаю, я бы ничего не сказал. Потому что весь мой путь, со всеми его трудностями, ошибками и падениями, и привёл меня туда, где я сейчас. Каждый опыт был необходим. Нужно было пройти через шахту, чтобы ценить манеж, через неуверенность первых выступлений, чтобы понять ценность смеха зала. Любой совет мог бы сбить с этого уникального пути. Так что пусть всё идёт так, как идёт.

Фотографии предоставлены героем публикации.
Фото: www.festrus.ru