Екатерина Липецкая

Труд и волшебство: закулисный мир цирка в объективе

Екатерина Липецкая — фотограф-документалист и член Союза фотохудожников России с богатым прошлым хореографа и руководителя детского театра танца. Её творческий путь — это синтез глубокого понимания сценического искусства, тела в движении и гуманистического подхода к документалистике. Она проявляет особую чуткость к теме труда и преодоления, будь то в волонтёрской съёмке для детского хосписа или в личном проекте о цирковых буднях, где через камеру она исследует фанатичную преданность делу и хрупкое волшебство закулисья.

Екатерина, ваша история с цирком началась с репетиции эквилибристов в Брянске много лет назад. Что именно в той юношеской встрече — «атмосфера трудолюбия, запахи, преодоление» — оказалось настолько магнетичным, что вы пронесли это чувство через всю жизнь, пока не реализовали фотопроект?

Отношение к делу. Эквилибрист, который меня пригласил на репетицию, обладал невероятной гибкостью и растяжкой. Я думала, что это его природная особенность. Но когда на репетиции я увидела, как его растягивают двое коллег, а он сквозь слезы поёт и терпит (позже я узнала, что это ежедневная практика, потому что у него «тугие» связки), была потрясена. Фанатичность и преданность делу, которое выбирают артисты цирка, меня заворожила.

Вы как хореограф много лет работали с телом, движением и композицией на сцене. Помогает ли этот опыт видеть и понимать цирковое искусство иначе, чем обычному зрителю или даже другому фотографу? Что общего вы находите между языком танца и языком цирка?

Опыт в хореографии позволяет увидеть, сколько труда стоит за каждым номером. И конечно, смотреть профессиональным взглядом на драматургию номера, чувствовать кульминационные моменты, нужные фазы движений. Это очень помогает. А общее я вижу, помимо одних и тех же законов создания любых произведений, в самодисциплине и самодрессировке. Артисты осознанно не просто воспитывают свой аппарат-тело, а именно дрессируют его, чтобы на представлении всё шло на автомате. Это очень роднит цирк с хореографией. Что касается языков танца и цирка, то важно прояснить такой момент: все-таки те программы, которые я видела в цирке, носят скорее развлекательный характер. Они производят сильное впечатление, шокируют мастерством артистов, но созданы, в первую очередь, как шоу, зрелище. А танец, если говорить о театре танца, скорее несет в себе, как книга, какое-то послание зрителю, автор говорит с публикой посредством танца. Это обязательно авторское высказывание, размышление на какую-то тему, совсем необязательно, чтобы это было зрелищно и уж тем более, весело. Хотя иногда и такое получается.

Дрессировщица Татьяна Мащенко — ваша подруга детства. Как вы думаете, эта глубокая личная связь помогла вам создать более интимную историю? Можете ли вы вспомнить момент во время съемок, когда эта дружба позволила вам увидеть то, что скрыто от посторонних глаз?

Безусловно. Я словно получила допуск на совершенно секретный объект. Обычно герою нужно привыкать к фотографу, постоянным щелчкам затвора. Здесь такого не было ни минуты. Как-будто я всегда присутствовала на репетициях. Мне можно было снимать всё, даже очень личное. Я понимала, какая на мне ответственность, поэтому далеко не всё я готова дать для публикации. Что-то очень личное, например, дети Татьяны, ее личная жизнь, просто останутся в моем архиве на память. Я старалась бережно снимать о ней проект, оберегая, как журналист от подробностей, которые не рассчитаны на широкую аудиторию.

В вашем описании цирка есть почти физические детали: запахи, ощущение воздуха за кулисами. Удалось ли вам через фотографию, визуальную и «немую» по своей природе, передать эти незримые, но такие важные составляющие цирковой магии?

Мне сложно судить, насколько мне это удалось. Это скорее вопрос к зрителю.

Вы снимали цирковые будни, репетиции. На ваш взгляд, где проходит главная грань между «работой» артиста и «искусством», которое видит зритель на манеже? В какой момент рутина превращается в волшебство?

Очень хороший вопрос! Я думаю, что эта грань проходит ровно в тот момент, когда начинается представление, и черновик превращается в законченный номер: со светом, звуком, костюмами и обязательно зрителем. Это волшебство длится всего несколько минут, пока зал, затаив дыхание, смотрит номер. И заканчивается с аплодисментами. Остальное – только подготовка к этому волшебству.

Как фотограф-документалист вы часто снимаете правду жизни. Цирк же — это мир иллюзий и совершенства. Было ли вам сложно найти баланс между показом идеального номера и честной историей о труде, усталости, возможно, ошибках, которые стоят за этим идеалом?

В проекте о Татьяне Мащенко я не ставила задачу снять парадный фасад номера, мне изначально было интересно снимать репетиции и быт артистки. Поэтому я сразу снимала именно с этого ракурса. Таня – фанатик своего дела, поэтому у меня не было такой дилеммы.

Работа с животными — особая часть цирка. Как вы выстраивали съемку, чтобы показать не просто «трюк», а именно тонкое взаимодействие, диалог между дрессировщицей и ее лошадьми и собаками?

Я старалась поймать в кадр это взаимодействие. Например, Татьяна перед каждой репетицией дает лошадям размяться и набегаться в манеже после ночи простоя в конюшне, а после тренировки дает им, как детям, порезвиться и погулять по манежу без уздечек. Это ее забота о своих питомцах. Я это смогла зафиксировать.

Если бы вам нужно было выбрать один-единственный кадр из всего проекта как символ цирка в вашем понимании, что было бы на этой фотографии? Артист в луче софитов или человек, чинящий реквизит в полумраке закулисья?

Думаю, выбрала бы первое. Потому что именно волшебство этого мимолетного мгновения перед зрителями дает им силы для долгой монотонной, рутинной, подготовительной работы.

Вы много лет фотографировали детей-танцоров. Есть ли, на ваш взгляд, принципиальная разница в том, как дети и взрослые артисты переживают свою связь с цирком как миром тяжелого, но любимого труда?

По моим наблюдениям, дети, которые растут буквально на манеже, впитывают настроения и отношение к делу от своих родителей. Видимо, именно поэтому нередко они становятся артистами. Эти дети с детства привыкают к частой смене школ и детских садов. Но чтобы ответить, как они это чувствуют и переживают, мне нужно провести хотя бы какое-то исследование, чтобы ссылаться на примеры. Поэтому это больше взгляд со стороны.

Существует стереотип, что закулисье цирка — это место магии и тайн. Какое самое сильное личное открытие о цирке вы сделали для себя, погрузившись в этот мир уже взрослой, с камерой в руках?

Пожалуй, то, что и с такими фанатичными людьми, как цирковые артисты, происходит профессиональное выгорание. Кто-то в такой момент, не прислушиваясь к себе, получает травмы, не совместимые с дальнейшей работой в манеже, некоторые вовремя уходят.

Ваш проект — это взгляд изнутри, но взгляд приглашенного гостя. Как вы думаете, сможет ли когда-нибудь фотограф, не связанный личными узами с миром цирка, создать столь же проникновенную историю? Или это закрытый мир, куда пускают только «своих»?

Сложно сказать. Это скорее вопрос времени, которое отводится фотографу для съемки такого проекта. Если его достаточно, он сможет стать «своим». А это действительно важное условие, чтобы войти в достаточно закрытое самодостаточное комьюнити и снимать его изнутри. Мне очень повезло с проводником.

Вы сказали, что ваша «мечта исполнилась». А что осталось от той детской мечты после завершения проекта? Она трансформировалась во что-то новое или, наоборот, укрепила вашу старую любовь к цирку?

Мне бы хотелось, если или когда Татьяна уйдет на пенсию физически (потому что по документам она уже там), продолжить снимать ее в оседлой жизни. Мне интересно, как она, ведя кочевую артистическую жизнь с 16 лет, приспособится к новой жизни. Хотелось бы наблюдать за ее метаморфозами в этой связи. Думаю, тогда проект был бы более законченным.

Цирк часто называют «семьей». Вы наблюдали за жизнью одной артистки. Насколько, по вашим впечатлениям, это определение справедливо? Чувствовалась ли эта сплоченность, взаимовыручка, особый микроклимат за кулисами?

Однозначно! Это сообщество, где все знают друг о друге если не всё, то почти всё: кто с кем поссорился, по какому поводу, когда помирились, где находятся, дают свои личные вещи, даже машины доверяют друг другу. Проводят вместе не только рабочее время, но и досуг. Я была свидетелем, как ребята устроили сюрприз одной из своих коллег, уехав за десятки км от города после работы, чтобы сделать сюрприз в специально арендованном для ее дня рождения доме. Там они вместе играли, устраивали состязания, веселились. Это очень похоже на большую семью.

В мире, где digital-развлечений становится все больше, цирк остается офлайн-феноменом, живым искусством. Как, по-вашему, фотография, еще один вид «остановленного времени», может говорить о цирке и донести его ценность до нового поколения?

Мне кажется, что фотография может стать мостом между зрителем и цирком. Если уйти от фиксации трюков, которые видит зритель на представлении, и показать будни артистов, сколько труда стоит за этими несколькими минутами волшебства, эту «офлайн»-подлинность, которая как раз и становится новой ценностью в digital-эпоху, то новое поколение может по-настоящему заинтересоваться феноменом цирка.

Если бы у вас был шанс продолжить цирковую серию и снять еще один аспект этой жизни (не дрессировку, а, например, клоунов, воздушных гимнастов, работников закулисья), что бы вы выбрали и почему?

Я бы сняла проект о буднях канатоходцев или воздушных гимнастов, потому что их ошибки имеют самую высокую цену, порой они фатальны.